молодым пришел туда в конце 1918 года прямо с войны, а особенно
экономическое отделение факультета права, был на редкость оживленным местом.
Хотя материальные условия жизни были чрезвычайно трудными, а политическая
ситуация -- весьма неопределенной, поначалу это мало влияло на
интеллектуальный уровень, сохранившийся с довоенного времени. Я не хочу здесь
говорить о том, почему венский университет, который до 1860-х годов был ничем
не примечательным заведением, с начала 1870-х годов стал одним из лучших
университетов мира, который дал жизнь множеству всемирно известных научных
школ в области философии и психологии, права и экономической теории,
антропологии и лингвистики (если считать только школы, родственные нашей
сегодняшней теме). Я не уверен, что в состоянии объяснить это явление, а,
пожалуй, не верю и в то, что такого рода явления могут быть вполне объяснены.
Достаточно отметить, что период интеллектуального расцвета в венском
университете точнехонько совпал с победой политического либерализма в этой
части света, и ненадолго пережил господство либеральной мысли.

Вполне возможно, что сразу после окончания Первой /мировой/ войны, несмотря на
то, что ряд крупных фигур довоенного времени уже ушли, и, по крайней мере в
первое время, факультету недоставало многих и многого, атмосфера
интеллектуального творчества среди молодежи была даже более яркой, чем до
войны. Возможно, это объясняется тем, что -- как и после Второй /мировой/
войны -- студенчество было более зрелым, а к тому же военный и первый
послевоенный опыт породили острый интерес к социальным и политическим
проблемам. Хотя некоторые из тех, кто постарше, стремились как можно быстрее
кончить курс, у молодежи годы, потерянные на службу в армии, породили скорее
необычное стремление полностью использовать возможности, к которым они так
давно стремились.

В результате сцепления разных обстоятельств многие вопросы и проблемы, которые
так горячо обсуждались в Вене в то время, только позднее оказались в центре
внимания в западном мире, так что в ходе моих скитаний я нередко переживал
чувство "я уже здесь бывал". [Хайек имеет в виду свое пребывание в Лондоне в
1930-х и 1940-х гг., где он занимал пост профессора экономической теории и
статистики в Лондонской школе экономики, в Чикаго, где он с 1950 по 1962 гг.
был профессором общественных и гуманитарных наук в Чикагском университете, и
во Фрейбурге, Западная Германия, где он был с 1962 года профессором (позднее
-- почетным профессором) Фрейбургского университета. -- амер. изд.] Темы наших
дискуссий в значительной степени были предопределены близостью
коммунистической революции -- в Будапеште, до которого было рукой подать,
несколько месяцев господствовало коммунистическое правительство, в котором
важную роль играли интеллектуальные лидеры марксизма, позднее нашедшие
прибежище в Вене, а кроме того -- неожиданный академический престиж марксизма,
быстрое распространение концепции, которую теперь принято называть идеей
"государства благосостояния", а прежде всего -- опыт инфляции, равной которой
не мог припомнить ни один житель Европы. Но и ряд чисто интеллектуальных
течений, заполонивших позднее западный