внимания
кейнсианской макроэкономикой. Но усилия, порожденные успехом кейнсианского
учения, были, с точки зрения австрийского методологического индивидуализма,
результатом ошибочного представления о том, чем должно быть научное объяснение
очень сложных явлений. Таким образом, австрийская школа вторично оказалась
вовлеченной в своего рода Methodenstreit, в котором их противники претендовали
на большую свою научность просто в силу более эмпирического характера
полученных ими результатов; иными словами, -- просто потому, что они больше
зависели от наблюдений и измерений (хотя на этот раз скорее статистических, а
не исторических). Ситуация, по крайней мере в Соединенных Штатах, делалась
весьма непростой, потому что Мизес, представлявший здесь австрийскую теорию,
занял крайнюю позицию в отношении к господствовавшему в то время научному
позитивизму. Одновременно, правда, он делал большие уступки англо-американской
традиции рационалистического утилитаризма, который вполне встраивался в
австрийскую методологическую традицию. В результате теория у него приобрела
характер априорно выводимого построения.

Против такого результата данный автор, который в то время в целом не сознавал,
что он просто развивает забытую часть традиции Менгера, возражал [в "Economics
and Knowledge", Economica, N.S., vol. 4, 1937, pp. 33--54 (reprinted in
Individualism and Economic Order (London: Routledge & Sons, 1948), а также в
нескольких поздних работах; "The Use of Knowledge in Society", American
Economic Review, vol. 35, September 1945, pp. 519--530 (также в Individualism
and Economic Order, op.cit.); "The Theory of Complex Phenomena", в Mario A.
Bunge, ed., The Critical Approach in Science and Philosophy: Essays in Honor
of Karl R. Popper (New York: The Free Press, 1964), перепечатано в Studiesin
Philosophy, Politics and Economics (Chicago: University of Chicago Press;
London: Routledge & Kegan Paul, 1967); и "Competition as a Discovery
Procedure", в New Studies in Philosophy, Politics, Economics and the History
of Ideas (Chicago: University of Chicago Press; London: Rouledge & Kegan Paul,
1978)], что хотя и в самом деле чистая логика выбора, с помощью которой
австрийская традиция интерпретирует индивидуальные действия, является чисто
дедуктивной, но как только объяснению подпадает межличностная активность
рынка, решающими процессами оказываются процессы перемещения информации между
людьми, то есть чисто эмпирические явления (Мизес никогда так и не ответил на
эту критику, но точно также он не изменил свою вполне полную и развитую
систему).

Главным достижением австрийской теоретической школы оказалось то, что она
определенно помогла прояснить неизбежные различия между науками, изучающими
сравнительно простые явления, вроде механики, которые по необходимости первыми
достигли больших успехов, а потому и предстали как парадигма, обязательная для
копирования другими науками, и науками о чрезвычайно сложных явлениях, или о
структурах, испытывающих влияние большего количества фактов, чем сможет
когда-либо охватить научный наблюдатель, и состоящих из объектов не физически
наблюдаемых, но теоретически мыслимых -- то есть